война в Украине

Смертность в России растет, и вместе с ней меняется похоронная индустрия — одна из немногих сфер, где после начала войны сохраняется устойчивый рост оборотов.

В первой половине 2025 года умерли 916 тысяч человек, и в пересчете на душу населения это выше доковидных показателей. Главное, что меняется не только количество, но и структура смертности: умирают более молодые, а прирост все чаще уходит в категорию причин, не связанных с привычной медицинской статистикой. На этом фоне похороны превращаются в рынок, где бюджетные компенсации и дефицит прозрачности создают новую экономику — с наценками, монополиями и конфликтами вокруг тел.

«Другие причины»: молодеющая смертность и скрытая статистика

Весной 2025 года Росстат перестал публиковать данные по рождаемости и смертности, но позже цифры за первые шесть месяцев года раскрыл Минздрав: 916 тысяч умерших. В абсолютных значениях это сопоставимо с первым полугодием 2019-го (918 тысяч), но на тысячу жителей показатель выше: в 2019 году коэффициент составлял 12,6, а в первом квартале 2025-го — 13,1. Ключевое смещение — рост смертности у людей 15–59 лет, причем у мужчин он выражен сильнее, чем у женщин. При этом по ряду «медицинских» причин показатели даже снижались, а прирост пришелся на «другие причины», куда относят и военные потери: 102 тысячи смертей за полгода 2025-го против 67 тысяч за тот же период 2024-го.

Компенсации за военных и наценки для семей: кто зарабатывает на «грузе 200»

Оборот ритуальной отрасли в 2024 году вырос на 7,7% и достиг 108,3 млрд рублей, а в январе–апреле 2025-го прибавил еще 12,7% к аналогичному периоду прошлого года. Открывались новые похоронные компании: прирост за первую половину прошлого года составил 16%, и рост объясняют прежде всего увеличением смертности. Но рынок подпитывает не только число умерших, а разница в финансировании похорон: для «гражданских» пособие около девяти тысяч рублей, на которые полноценные похороны практически невозможны, тогда как погребение военных оплачивается из бюджета заметно щедрее. Федеральная компенсация на похороны военнослужащих установлена до 70 884 рублей для Москвы, Петербурга и Севастополя и до 51 552 рублей для остальных регионов, плюс до 49 511 рублей на памятник, а также региональные выплаты, которые отличаются в разы.

На фоне этих денег отрасль выстраивает собственные тарифы и барьеры. В Вологде две муниципальные компании вводили отдельные расценки для семей погибших: плату за сутки хранения тела и отдельную оплату утилизации контейнера, в котором привозят останки. В Челябинске за место на военной части кладбища, «Аллее ZOV», обозначалась цена 100 тысяч рублей, а также ежегодная плата за обслуживание. В Рязани, на отдельном участке кладбища, родственникам погибших могли выставлять счет за памятник в сотни тысяч рублей. В такой системе семьи становятся «ресурсом», за который конкурируют ритуальные компании, а маршрутизация тел и договоренности с чиновниками превращаются в инструмент передела рынка.

Тела, «закрытые гробы» и кремации: как меняется ритуал и инфраструктура

Большинство тел погибших на войне, как описано в материале, попадают в 522-й Центр приема, обработки и отправки погибших в Ростове-на-Дону, где останки опознают и отправляют по регионам. Танатопрактик и организатор похорон Евгений объясняет: «Тела привозят в том виде, в котором они есть. А дальше уже родственники сами ищут кого-то за свои деньги. Или хоронят в закрытом гробу». В начале войны индустрия пыталась продавать «патриотический» погребальный креатив — гробы с Z и V, камуфляж, триколор, — но со временем такие товары, как отмечается, не стали массовым выбором. Военные похороны чаще всего отличаются лишь тем, что на гроб кладут флаг, а символика остается на венках.

Одновременно меняется спрос: становится больше светских прощаний и меньше отпеваний, а молодежь чаще выбирает кремацию. На этом фоне в России продолжают строить крематории: сейчас их 38, последний открылся 27 ноября 2025 года в Ульяновске, а еще 36 проектов — в разных стадиях готовности. Санкции против европейских поставщиков печей не остановили рынок: появились российские производители и собственные разработки оборудования. При этом юридический статус частных крематориев остается спорным: большинство действующих объектов частные, есть судебные решения как о закрытии, так и об отказе закрывать — в зависимости от того, признается ли крематорий «местом погребения» по закону.

Итог: рынок растет, а беднеющие семьи уходят в «минимум»

На первый взгляд рост смертности и оборотов должен означать рост прибыли, но отраслевые собеседники указывают на другой эффект: нынешний подъем меньше ковидного бума 2020–2021 годов, когда смертность резко подскакивала и спрос на услуги был запредельным. После пандемии смертность снизилась, а военный фактор не вернул рынок в прежний «перегрев» — зато принес бюджетные компенсации и новые схемы монетизации. Для беднеющих семей «гражданских» умерших это оборачивается запросом на самые простые похороны, без дополнительных услуг и без дорогих ритуалов. А для семей погибших на войне — постоянным риском столкнуться с наценками, «спецтарифами» и попытками превратить компенсации в чей-то гарантированный доход.

«Новая газета Европа» в своем расследовании описывает, как к пятому году полномасштабной войны российская армия перестраивает боевую тактику и параллельно усиливает набор людей.

Вместо привычных массовых лобовых атак, которые в 2022–2024 годах ассоциировались с «мясными штурмами», все чаще применяются малые группы по два–четыре человека. Их задача — просачиваться через разреженную оборону, закрепляться в «серой зоне» и постепенно раздвигать линию фронта ценой тяжелых потерь. Именно из-за постоянного расхода живой силы государство расширяет вербовку: повышенные выплаты, реклама в соцсетях и на сайтах объявлений, бонусы «приведи друга» и обещания, что служба будет «не в штурмах».

На фоне этих попыток привлечь людей расследование напоминает о масштабе потерь. Не менее 200 тысяч погибших — подтвержденная оценка «Медиазоны», Би-би-си и команды волонтеров на основе некрологов и данных кладбищ и мемориалов. Би-би-си оценивает общее число убитых в диапазоне 255–368 тысяч, объясняя разброс тем, что многие тела не вывезены с поля боя и погибшие могут не проходить по официальным категориям. Отдельно упоминается, что российские суды массово удаляют карточки исков о признании людей «безвестно отсутствующими или погибшими», что, по версии «Медиазоны», помогает скрывать масштабы потерь. Би-би-си также указывает, что армия России теряет минимум 120 военнослужащих в день.

«Инфильтрация» и «килл-зона»: новая схема наступления

Расследование привязано к событиям вокруг Покровска в Донецкой области, который российская армия штурмовала более года. Владимир Путин, как отмечается, заявлял о контроле 70 процентов городской территории, а сейчас, по тексту, почти весь город в руках России. До войны в Покровске жили около 60 тысяч человек, к августу 2025 года оставалось немногим больше тысячи. Президент Украины Владимир Зеленский в интервью осенью 2025 года говорил, что в боях за Покровск Россия потеряла более 25 тысяч военных.

Российский военный аналитик на условиях анонимности объясняет «Новой-Европа», что ключевым фактором стало изменение тактики из-за разреженности украинской обороны. Он описывает «килл-зону» на несколько километров: все контролируется беспилотниками, и атака происходит «на любое движение». В ответ российские войска, по его словам, перестали атаковать большими группами пехоты и перешли к инфильтрации: малые штурмовые группы пытаются пройти в тыл, закрепиться в руинах, подвалах, коллекторах, а затем ночью или в плохую погоду атаковать штабы, узлы связи, коммуникации и места, где работают операторы дронов. При этом эксперт признает, что «среди них огромное количество потерь», потому что «не всем удается пройти даже в плохую погоду», но сама схема, по его оценке, «действует».

В комментарии изданию военный эксперт при этом утверждает, что потери компенсируются набором. Он приводит логику «бассейна»: «втекать должно больше, чем вытекать». По его словам, в 2024 году набрали 450 тысяч контрактников, в 2025 году — по 30–35 тысяч в месяц, то есть около 410–420 тысяч. Он также ссылается на публикацию Deutsche Welle о том, что в 2025 году потери убитыми и ранеными могли составить 400 тысяч человек, а суммарно с начала вторжения — 1 300 000 человек, делая вывод, что набор позволяет поддерживать наступательные действия. Отдельно эксперт подчеркивает, что в штурмовых группах потери самые большие и «туда загоняют всех», включая связистов, операторов беспилотников и даже тяжелораненых, вернувшихся после лечения.

«Не в штурма»: реклама безопасности и реальность распределения

«Новая газета Европа» отмечает: к осени 2025 года одних только выплат и пропаганды уже недостаточно, чтобы мотивировать людей. Будущие контрактники ищут хотя бы относительные гарантии безопасности — и вербовщики продают им эту иллюзию. Так появляется мем и формула «только не в штурма». В пабликах во «ВКонтакте» встречаются обещания вроде «В боевых действиях не участвуют», «Полк закрепляется на второй-третьей линии», «Идет набор в тыловые войска», а также прямое «Не штурма!». При этом еще ранее издание «Верстка» писало о схожей практике: мужчин в Москве заманивали работой «в тылу» — сантехниками, механиками, инженерами, водителями, развозчиками гуманитарной помощи. Но в мэрии Москвы, по тексту, называли это «бессовестным обманом» и говорили, что таких сотрудников не существует, а военные работают с десятками подрядчиков, чтобы привлечь как можно больше людей.

В расследовании подчеркивается, что на системе зарабатывают многие участники цепочки: частные вербовщики, пункты отбора, сотрудники Минобороны, а также судебные приставы, приписанные к военкоматам. RTVi приводило данные, что в ряде регионов в прошлом году можно было получить до полумиллиона рублей за «помощь в заключении контракта»: Ростовская область — 574 тысячи, Свердловская — 500, Саратовская — 400. Сами вербовщики признают: куда попадет кандидат, решают не они, а командиры частей. Гарантированы лишь две недели подготовки, так называемый «курс молодого бойца», а дальнейшая судьба неизвестна.

Расследователи «Новой газеты» также утверждают, что «хедхантеры» получают по 50 тысяч рублей за каждого нового контрактника. Поэтому кандидатов убеждают подписывать контракт через посредника, а не напрямую через военкомат или пункт отбора. В качестве «страховки» от передовой вербовщики обещают, что на линию боевого соприкосновения если и отправят, то не сразу. Одна из рекрутеров заявляет изданию, что контракты с Минобороны теперь бессрочные, «до конца», а досрочно вернуться домой можно разве что по ранению.

Отдельная линия материала — рост рекламной активности. По данным OpenMinds, в 2025 году число публикаций с рекламой военных контрактов в России выросло на 40 процентов. Kyiv Post подсчитала, что примерно каждое пятое объявление обещает «безопасную» службу и чаще всего ориентировано на водителей или охранников. При этом газета приводила оценку потерь техники: доля грузовиков и другого небронированного транспорта составляет от 15 до 40 процентов потерь, что косвенно указывает на дефицит водителей, но не гарантирует, что подписавший контракт станет водителем и будет работать исключительно в тылу.

Внутри штурма: «флаговтыки», взятки и «реальное рабство»

«Новая газета Европа» поговорила со штурмовиками, изменив их имена. Александр Б., подписавший контракт в 2023 году и воюющий в Сумской области, описывает состояние роты как непрерывное пополнение и хроническую нехватку людей. Он утверждает: «С гражданки набирают каких-то калек и бомжей», многие старше 50 лет или с хроническими болезнями, а «по приезду в часть новичков обычно сразу направляют на “ноль”, а потом и в штурмы». Он добавляет: «Мы с ними стараемся даже не знакомиться. Всё равно сегодня-завтра убьют».

По словам Александра, чтобы избежать участия в штурме, нужно заплатить ротному командиру 500 тысяч рублей.

RTVI публикует разговор с практическим психологом, специалистом по военной травме и ПТСР, директором центра «Наследие» Татьяной Белкиной о том, что ждёт семьи после возвращения бойцов с фронта.

По её словам, посттравматическое стрессовое расстройство — это не психоз и не «сумасшествие», а расстройство личности, которое формируется не сразу после потрясения. Для его развития необходимо переживание прямой угрозы жизни и время — на фронте от недели до двух, тогда как в мирной жизни этот процесс может занять до полугода.

Белкина подчёркивает: кадровые военные, профессионально подготовленные к боевым действиям, менее подвержены ПТСР, чем гражданские, подписавшие контракт без подобного опыта. Если психика успевает адаптироваться к постоянной опасности, риски ниже. Если перестройки мировоззрения не происходит, вероятность расстройства возрастает.

ПТСР эпохи СВО: новая реальность

Эксперт отмечает, что нынешний синдром отличается от «афганского» и «чеченского». Характер боевых действий изменился: если в 2022 году преобладала артиллерия, то теперь — противостояние беспилотных систем. В условиях постоянной дроновой угрозы психика бойцов находится в хроническом напряжении. Сегодня специалисты говорят о сглаженных, отложенных и частично проявленных формах ПТСР. Симптоматика стала более вариативной, а травмы 2026 года отличаются от травм 2022-го. Клиническая картина расширилась, и универсальных сценариев больше нет.

Первые сигналы и бытовая реадаптация

По словам Белкиной, первые тревожные признаки могут появиться через три месяца после возвращения — когда начинается реадаптация к мирной жизни. Если человек замыкается, избегает бытовых обязанностей, не думает о работе и продолжает жить только темой войны, это повод насторожиться. Нарушения сна, изменения пищевого поведения, потеря вкусовых ощущений — также тревожные сигналы.

В первые месяцы возможны странности в быту: сон в берцах, нежелание закрывать двери, забывание элементарных правил гигиены. Это не обязательно патология, а следствие фронтовых условий. Психолог подчёркивает: главное — не позволять человеку «лежать и смотреть в потолок», а мягко вовлекать его в бытовые задачи.

Семья как главный ресурс

«С фронта придёт совсем другой человек», — предупреждает специалист. И семье нужно быть к этому готовой. Война изменила не только бойца, но и его близких: дети выросли, жена прожила сложные годы в одиночку. Им придётся заново знакомиться друг с другом и выстраивать отношения. Белкина советует не обесценивать боевой опыт, не относиться к ветерану как к «больному» и не требовать мгновенной адаптации. ПТСР не обязательно проявляется агрессией — это может быть депрессия, апатия или самокопание. Она подчёркивает: «Фронтовики видели то, что обычные наши сограждане никогда не видели… Но это вовсе не значит, что участников боевых действий можно смело выписывать из нормальных людей». Если появляются тяжёлые флешбэки, вина уцелевшего или выраженные триггерные реакции, нужно аккуратно предложить медицинское обследование — не как «лечение», а как совместный чек-ап. По мнению эксперта, государству важно расширять число профильных специалистов, чтобы ветераны не чувствовали себя забытыми.